|
Отрывок из книги Юхани Конкка "Огни Петербурга"
Перевод Антти Пюккенена
"На южном склоне холма Койвумяки, где стоял наш дом, росли три старых березы с шероховатой, сморщенной от времени корой. Начиная, наверное, с 4х лет я любил забираться на них. Днем, при свете солнца это было не так увлекательно как вечером. Днем я видел на краю горизонта, куда всегда устремлялся мой взгляд, позолоченные купола-луковки церквей. Вечером их место занимали ряды огней, выстраивавшиеся линиями, совсем как свечи поставленные на доску. Это были огни города, огни Петербурга. Они овладели моим воображением, пробуждая мечты и надежды. Все слышанные мною сказки о королях и принцессах оживали, когда я глядел на них... "
* * *
Так начинается автобиографический роман Юхани Конкка "Pietarin valot" ("Огни Петербурга"), одно из самых лиричных произведений о былой Ингерманландии. Перед читателем встают лирические картины дореволюционного Токсова, в котором отец писателя, зажиточный крестьянин, в течение многих лет избирался мировым судьей. Время надежд (период Временного правительства) сменяет диктатура большевиков. 1919 год семья Юхани Конкка уходит в Финляндию. 15-летний Юхани вступает в повстанческий Северо-Ингерманландский полк, контролировавший приграничную местность Кирьясало (неподалеку от нынешнего Орехова), участвует в боях. В 1920 семья возвращается на Родину, поверив обещанной амнистии. Юхани остается в Финляндии. Через несколько лет он тайно навещает свою семью, пройдя десятки километров на лыжах. В послевоенные годы он становится известным писателем и "другом Советского Союза". В 1958 он, приехав в СССР с делегацией финских писателей, навещает Токсово, где уже не звучит финская речь. Повествующая об этом заключительная глава романа представлена вниманию читателя в авторизованном переводе Антти Пюккенена.
* * *
Заключительная глава
Но мне довелось еще раз увидеть знакомые огни Петербурга и мой родной край. Случилось это летом 1958, когда прошло уже больше 33 лет после той, последней, встречи с домом. Я не пробирался на этот раз через границу с финкой и пистолетом в кармане. На этот раз я пересекал границу (передвинувшуюся как-то очень далеко на север) с визой в кармане в мягком вагоне, приглашенный в СССР вместе с другими финскими писателями. Поезд подходил к Ленинграду в полночь. Когда поезд огибал город по круговой дороге, Керту-Каарина Суосалми подошла к окну и спросила меня:
- Слушай, что это за огни ?
- Огни Петербурга,-- ответил я
- Ленинграда ?
- Да, Ленинграда, но городу надо бы вернуть старое название, как вернули его Невскому проспекту. Не Ленин ведь основывал этот город, а царь Петр.
Огни, то приближаясь, то удаляясь, горели ровными рядами - как свечки на доске.
Наконец мы остановились у перрона Московского вокзала. Остановка была короткой - наш путь лежал в Москву, а оттуда в Среднюю Азию в столицу советского Узбекистана Ташкент, в обильный памятниками древности Самарканд. Через четырнадцать дней мы вернулись в Питер. Впереди были два дня в Ленинграде. Утром второго дня я взял такси с твердым намерением посетить родные места. По карте города я показал водителю, молодому человеку, дорогу: "По старой дороге от Лесного через Охту или Рябово по дороге через полигон. Это будет примерно 30 километров."
Но водитель озадачил меня, сообщив, что дорога через полигон закрыта для гражданских лиц, а Лесной проспект перекрыт сейчас из-за ремонтных работ. Ехать нужно по Приозерскому шоссе и потом повернуть на Токсово. Новенькая "Волга" мчала нас по широкой асфальтовой дороге. Ингерманландских деревень, знакомых мне с детства не было видно и следа. Лишь один раз справа мелькнули несколько многоэтажных зданий какого-то колхоза или совхоза. Знакомые черты пейзажа, которые видел каждый раз мальчишкой, возвращаясь из города. Волна воспоминаний захлестнула меня. Вот три березы с розовой корой, с которых я глядел на далекие огни и сверкающие на солнце маковки церквей. Песни парней, отправляющихся в пору сенокоса за ночными приключениями. Склон холма, на котором стоял родительский дом. Глубокий колодец, в который я так любил смотреть и три рябины рядом. Кого встречу я в родной деревне ? Я знал, что никого из родных встретить не могу:
Тогда, в 1930 отца и мать сослали в Сибирь. Вместе с ними Урхо и Унелму. Трое старших детей пошли своей дорогой. Ээро и Хилма стали членами партии. Новый жилой дом перенесли в Церковную деревню неподалеку от школы (бывшего двухклассного училища) и разместили там типографию, в которой печатали местную газету. После двух лет ссылки матери с детьми разрешили уехать из Сибири, при условии, что они не вернутся в родные места. Отца же сослали еще дальше - в Якутию, в лесную деревню неподалеку от Верхоянска, самого холодного места планеты. Там в 1933 закончился его земной путь. Какими были его последние минуты - никто уже не расскажет мне. Умерла и мама, внезапно, как и ее отец Корвен Яакко. И тоже в возрасте 79 лет. Умерла на руках дочери Унелмы, собирательницы народной поэзии.
Нет в живых и Урхо, стихи и новеллы которого начали печатать в 15 лет. Он дважды передавал мне письма, в которых писал о своем желании перебраться в Финляндию. И вот он попал туда. В 1942 в составе разведывательно-диверсионной группы его забросили в финскую Лапландию. Тяжело, тяжело шли члены моей семьи к последней черте. Микко лежит в братской могиле близ крепости Копорье, сестра Лююли - на кладбище в Рауту, ныне стертом с лица земли, брат Урхо - в Соданкюля в братской могиле красноармейцев. Несмотря на свою веру в партию, Ээро пришлось пройти через "огонь и железо", как писал один знакомый. Волна репрессий середины 30-х, которую коммунисты в Карелии называли Великой Злобой, отправил его тем же путем, что и отца - в Сибирь. Позже его реабилитировали и восстановили в должности (он преподавал в десятилетке), но через два месяца он уволился и пошел столяром на завод. Три сестры не участвовали в политике. Хилма пошла в торговлю, Сайма стала преподавателем языка, Унелма - исследователем народной поэзии. Я знал, что никого из них не встречу. Но может быть, в деревне остался кто-нибудь из знакомых, избежавших репрессий и ссылок. Может быть, я встречу Юсси, моего школьного товарища? Я знал, что после смерти отца он взял хозяйство в свои руки и вступил в колхоз. Может быть, теперь он председатель колхоза. Как хорошо было бы распить в его рабочем кабинете бутылку "Зубровки", купленную в Ленинграде именно в надежде на встречу с ним. Для детей Юсси еще в Хельсинки припас всевозможные подарки - складные ножи, прыгающих лягушек, машинки. Мы приближались к Токсову. Сколько ни вглядывался я в склоны холмов, не видел знакомых деревень. Склоны были пустынны. На вершинах холмов стояли наблюдательные вышки, длинная цепь которых тянулась на восток. Может они остались еще с войны? Для чего они нужны сейчас? Куда делись деревни?
Ближе к станции по обе стороны дороги стали появляться строения. Но шофер сказал, что это дачи ленинградцев. Недалеко от станции пересекли железную дорогу. Выехали на старое шоссе, ведущее из Токсова в Петербург. Здесь от него сворачивала дорога вправо, по которой ездили в мою родную деревню. Но дорогу перекрывал шлагбаум, по обе стороны которого был забор из колючей проволоки. За проволокой был приземистый серый домик, который казался построенным из цемента. Во дворе мужчина средних лет, одетый в ватник, колол дрова. Пройдя под шлагбаумом, я подошел к нему и спросил первым делом, понимает ли тот по-фински? Мужчина ответил отрицательно. Чтобы у него не возникло никаких сомнений, я представился как финский писатель, приехавший в гости к писателям советским и желающий увидеть деревню, где прошло детство. Деревня эта примерно в трех километрах от развилки. Обозначает ли шлагбаум, что проехать туда нельзя?
- За забором начинается полигон и никаких деревень там нет, ни одного дома.
- Полигон так разросся? Когда это случилось?
Мужчина рассказал много нового, потрясшего меня. Сам он был сторожем полигона с 1930 года и хорошо помнит все окрестные деревни. Полигон стал расширяться еще в середине 1930-х. Еще тогда жителей моей деревни и других близлежащих деревень выселили оттуда. Дома разобрали на дрова или стройматериалы. А население? Куда их переселили? Мужчина развел руками: Куда? У нас, в СССР, места много.
Точно не знаю, но помню, что их собрали на станции и оркестр играл, веселя их в ожидании поезда. Я сказал охраннику, что хотел бы увидеть место, где была моя деревня. Ведь холмы, надеюсь, никуда не делись. Охранник ответил, что для нужд полигона из Ленинграда была проведена дорога прямо через мою деревню и сейчас на месте моего дома развилка дорог.
- Недалеко от моего дома озеро, в котором я купался в детстве. Можно ли увидеть его?
- Надеюсь, озеро не спустили.
- Ну, если Вы так хотите попасть туда, приходите в воскресенье. Слышите, какая канонада?
Я так ждал встречи с родной деревней, что готов был идти, невзирая на запрет и гремящие неподалеку взрывы. Их звук был знаком мне с детства. Я поблагодарил дружелюбного охранника и попрощался с ним. Моей деревни больше не было. Но были в Токсове другие места, которые я хотел увидеть. Машина остановилась перед церковью. Да, это была та церковь, в которой меня когда-то крестили. До четырех лет я ходил с мамой на богослужения в рождественскую ночь. Мне запомнились только горящие свечи и мамино сердитое подергивание за ухо когда я пытался вертеться по сторонам. Куда более живые воспоминания оставил обратный путь, когда мы ехали наперегонки по льду Хепоярви. Почти каждое Рождество побеждали дядины сани, но однажды у нас была лошадь, которая, ступив на лед, понеслась так быстро, что никакая другая не могла сравниться с ней. Двухэтажная церковь, вмещавшая 1200 человек, считалась самой большой и красивой в Инкери. Судорога свела горло когда я увидел ее в нынешнем ужасном виде. Штукатурка и кирпичи вываливались из стены, колокольня была до половины разрушена. После революции церковь была превращена в клуб, потом - в склад зерна. После войны она стояла пустой. Теперь для нее придумали какое-то новое назначение, судя по доскам и кирпичам, сложенным вокруг. Мой взгляд упал на красный домик с другой стороны шоссе. Это был дом Ани, Анны Нокелайнен. Сколько раз вечером провожал я Аню до дома, но внутри ни разу не был. Кто теперь живет здесь? Я знал, что ее родители давно умерли, а сама Аня стала учительницей и уехала в советскую Карелию. Но не живет ли здесь ингерманландская семья, знающая что-нибудь о ней? Я подошел к двум бабушкам, сидевшим на солнцепеке у стены бывшего кооперативного магазина. Я узнал от них, что в красном домике живет русская семья. Но нет ли в окрестностях кого-либо, кто говорил бы по-фински?
Ой, есть, есть, - к нам подошла третья старушка: в десятилетней школе за церковью есть учитель математики, говорящий по-фински, а в том синем домике живет полковник, который говорит по-фински, но сейчас его нет дома. Дорога к школе была топкой, приходилось кружить вокруг поля и я вдребезги стоптал купленные в Ленинграде ботинки. Двухэтажное здание школы, которого не было в дни моей юности: Учитель математики, которого вахтерша вызвала из класса в коридор, на вид был типичный хуторянин из Саво. Он говорил на чистейшем местном диалекте, но на вопросы отвечал как-то отрывисто, двумя тремя словами "Не знаю, не слышал". Одна лишь весть согрела мою душу - Анна Нокелайнен жива, работает в Карелии учительницей. Следующим пунктом была моя бывшая школа -двухклассное училище. В дороге все время глядел из окна машины то вправо, то влево. Вон там, за деревьями и кустарником желтое строение - бывший дом моего двоюродного брата Микко Питкянена, кандидата на выборах в Учредительное Собрание и волостного старосты. Сам Микко умер в 1926 в Соловецком лагере, его жена годом позже дома. Сын попал сначала в Финляндию, а потом в Швецию. Две дочери - где-то в СССР. Не было смысла заходить и в другой домик, бывший дом брата Юсси Юхана. Юхан умер, дети его - кто где. В Финляндии, Канаде, Швеции. Красная буря разбросала наш большой род по всему миру, кто-то даже попал в Австралию. Если бы наш род мог собраться, каждый мог бы немало рассказать. Но собрать его выше моих сил. Снаружи школьное строение мало изменилось. Видно было, что с шелестом отслаивающаяся темно-желтая краска более чем сорокалетней давности. Над входной дверью не было таблички "Двухклассное земское училище", а было начертано "Детский дом". Внутри мало что изменилось. Бывший класс и рабочее помещение были объединены в один кабинет труда, в котором среди огромных досок суетились четверо мальчишек под руководством двух взрослых мужчин. Другой класс был украшен красным уголком, где между двух красных флагов возвышался лик Ленина. Он висел как раз на месте портретов Николая II и Александры Федоровны, которые мы с сестренкой Хилмой снимали во время Февральской революции. Здесь, под портретом Ленина была сцена для постановок, в одной из которых я играл Пёрёперхури из "Жемчужины истины" а Аня - мою жену. Вспомнил, что как-то раз она сидела на подоконнике и читала Анну Каренину и я оторвал ее от чтения чтобы показать кинжал, лежавший у меня в кармане. А вот дверь, которую Ксения Андреевна, наша учительница в первый год учебы, открывала каждое утро, произнося командирским голосом: "Вставайте!"
- Здесь в мои времена была спальня, можно заглянуть?
- Пожалуйста.
В комнате за небольшими столами сидели мальчики лет 15, перед каждым учебник и тетрадь.
- Говорит кто-нибудь по-фински?
- Директор сказала мне, что дети все русские, но среди воспитательниц есть одна местная жительница.
Директриса усадила меня в красном уголке, а сама скрылась в бывшей спальне девочек, в которой теперь сидели несколько мальчиков и девочек, рисуя что-то за столом. Уже через минуту она вернулась с женщиной лет пятидесяти с лицом саволакской хозяйки. Я приветствовал ее и представился по- фински, но она ответила по русски: "Извините, я уже не понимаю по-фински". Директор бросила на нее удивленный взгляд. Я понял причину и не удивился когда через некоторое время она сказала мне на чистом финском "Istukaa, olkaa hyva". Мы сидим в красном уголке. Директриса просит написать что-нибудь об истории и прошлом этого дома. Ведь после войны вся деревня была заселена заново и люди ничего не знают о прошлом. Тем временем меня ждет такси, счетчик которого неумолимо тикает. На прощание бросаю взгляд на родные места. Вот больница, где земский врач зашивал мне разбитую в драке губу. Здесь и сейчас больница, как сказала мне директор:
Слева от больницы светлый домик бывшей земской управы, в котором дядя Туомас вел общинные дела два десятка лет и в зале заседаний которого мой отец, мировой судья, вершил правосудие. Чуть позднее, при большевиках, ему пришлось побывать в камере для арестованных. Теперь этот том передан расширяющейся больнице.
- В этом березняке стоял дом, в котором размещалась типография местной финноязычной газеты. Что и когда случилось с этим домом?
- Газету закрыли еще в конце 30-х, дом перевезли лет 10 назад, куда - не знаю.
Ну конечно, зачем нужна газета на финском языке в краю, из которого финны изгнаны. Бросаю последний взгляд на Комендантскую гору. В 1919 здесь стояла артиллерийская батарея, орудия которой смотрели на Север. Тогда я часто мечтал развернуть их в другую сторону:
Справа от Комендантской горы - Кавголовское озеро, на лед которого мы выходили, несмотря на запрет учителя, и были отстранены от занятий. Теперь на берегу его известный всей стране лыжный и туристический центр. Выхожу и сажусь в машину. Едем обратно в Ленинград, никуда уже не заворачивая. Мне не встретилось ни одного знакомого. Не было никого. Да и всего ингерманландского народа уже не было. Последние сорок лет завершили дело. На обратном пути я уже не смотрел по сторонам. Перед глазами вставали образы прошлого: картины детства, знакомые и дорогие мне люди. Отец, мама:
Микко и Люли, Урхо - все уже умершие. И многие, о которых я не знаю, живы они или нет. Я произносил имена вполголоса и молчаливый попутчик спросил меня:
- Вам чем-нибудь помочь?
- Нет, я ничего не просил. Впрочем, дай карманный нож с окрывалкой. Опустошим бутылку. Выпьем за здоровье Юсси, если он жив, если нет - помянем.
Вечером, перед отъездом в Финляндию я ходил по освещенным улицам Ленинграда и ехал на автобусе через мост Петра Великого на Охту. Именно эти огни Охты лучше всего были видны мне с вершины холма в моей родной деревне. Если бы я попал в Койвумяки, смотрел бы на них сейчас. Но теперь они не манили бы меня как в детстве. Их чрезмерная близость оказалась Сайт "Исторические материалы об Ингерманландии и Карельском перешейке"
Опубликовано: 14-05-2003
Новости по теме "история"
Статьи по теме "история"
|
Добавлять комментарии разрешено только зарегистрированным посетителям! Если у вас есть регистрация на сайте, то введите логин и пароль в форму справа, иначе пройдите регистрацию.
| |
|
|
|
|
Главная 
